Веб-зин
Веб-зин «Серая зона» — это способ высказаться об отношениях и формах существования, которые остаются в тени. Мы предлагаем говорить о том, о чём сложно молчать и ещё труднее сказать напрямую.
Увидеть, что вы не одни. И напомнить другим: выход есть.
Работы участников
Ана
Номинация от:
Мария Калугина
Сепарация
Мы договорились встретиться в “Конфетках-бараночках” в два. Даша написала, что оставит Митеньку с мамой: они пойдут на аттракционы в новом парке, а мы спокойно попьем чай и поговорим обо всём, о чём при сыне говорить “незаконно”.
Было уже 14.20, а я все еще сидела за столиком одна. Входящих сообщений от Даши тоже не было. Я уже решила отправиться к стойке и выбрать нам чай, как телефон коротко провибрировал: “Задерживаюсь. Прости”. — “Ничего страшного, я тут найду, чем развлечься)
Надеюсь, с Митей все ок? Кстати, может пока что-то заказать? Я примеряюсь к пицце) Забыла, ты сейчас ешь мясо?”
Прочитано. Даша печатает. Даша не в сети.
Я вздохнула и пошла к витрине с цветными пирожными. Немного покалывало волнением, но я отмахивалась от тревоги: она с ребенком и за рулем, ей просто некогда. Наверное и это сообщение набирала на длинном светофоре. Вообще-то Даша ненавидит опаздывать, но я знала, что материнство делает жизнь менее предсказуемой и не обижалась.
Спустя еще 30 минут, две чашки чая и парочку фантастических версий о том, что все-таки могло случиться с Дашей, я выползла погреться из кафешки с сильным кондиционером под 30-градусное солнце. Тело покрывалось тревожными мурашками, но может сухая южная жара их прогонит?
Я забралась с ногами на скамейку по периметру огромного вазона с высокими цветами и закрыла глаза. Телефон молчал.
— Мама, всё. Хватит. Мне не 20 лет, — я вздрогнула. — Я объясняла тебе уже всё. Сто раз. Это просто смешно, — я не сразу узнала голос Даши. Он звучал непривычно резко. И прямо у меня за спиной.
— Нет, я отказываюсь понимать, зачем тебе это, — громкий шепот в ответ — Ну, а если кто-то увидит? Здесь! В центре города! Ладно ещё в этом вашем Петербурге, но тут то зачем!
Я открыла глаза. Блять. Кажется, сейчас будет встреча века.
— Мама. Всё. Я не хочу говорить, — хруст пластиковой бутылки, глухой стук о пустую урну.
— Нет! Стой! Ну куда ты уходишь, — едкий шёпот.— Ты готова бросить ребенка ради этой? Дарья!!
Хорошо, что я в шляпе. Даже если она меня увидит, то не узнает. Или узнает. По росту. ХЗ.
Я замерла и проверила, выключен ли звук у телефона.
— Так. Ладно. Вообще-то Митя там уже полчаса один в машине. Но раз так. Раз ты хочешь об этом говорить. Я скажу.
— Нет-нет-нет. Я не хочу это слушать. Почему ты просто не можешь перестать с ней общаться? Нет, не отвечай. Дай воды, я запью лекарство. — Марина Васильевна говорила уже в полный голос, но еще пыталась держать ровную интонацию.
— Вода кончилась. Зайдем в кафе, купим.
— Нет. Я туда не пойду. Там эта.
— Значит умирай тут без воды. Всё. Я пошла. — стук металла о дерево — Митю забери. Как машину открыть помнишь?
— Нет, Дашуля, не уходи, ты же понимаешь, почему мне неспокойно. Ты же мать. Ну а что если. Тебя увидят с ней. Петя узнает. Митеньку заберут. — голос стал тише. Запахло валокордином.
— Мам, отпусти руку. И хватит этого бреда. Во-первых, Петя уже два года знает. Во-вторых, чем ты думаешь мы будем таким заниматься? “Пить чай” — это не эвфемизм, если что. Всё. Иди уже, пожалуйста, к Митеньке. Кстати, на заднем сиденье есть вода.
Вздох.
— Ну. Что еще?
— Петя… знает? Ты что.. хотела развестись? Зачем…Зачем ты вообще ему рассказала? — снова шепот.
— Потому что он мой самый близкий человек и я могу ему доверять. А теперь — всё. Яна уже час меня ждет. Пока, мам. Позвоню, когда закончу. Ключи не забудь.
Шаги глухо прошуршали по плитке. Минуту я сидела в тишине. Меня как будто парализовало. Голени затекли. Экран телефона загорелся фоткой Даши. Ответить.
— Привет! Ты ещё не ушла?
Александра Лисица
Номинация от:
«Справимся Вместе», Мария Калугина
Ящер
Этим утром (скорее поздним, чем слишком ранним)
Серёга обнаружил, что стал динозавром.
Вышел на подозрительное крыльцо,
Споткнулся о подозрительное яйцо.
Смотрит: и точно, хвост, какие-то лапы.
Он берётся за трубку: «Мама, я стал динозавром!»
Мама говорит: «Только не рассказывай папе,
И вообще — давай пообщаемся завтра».
Серёга начистил когти, в офис пришёл,
Коллеги смеются, его обступая стол:
«Свою харю зелёную видел, свои педали?
Да мы всегда вроде знали».
Он упёрся ноздрями в зеркало — это я?
Эта кожа всё это время была чешуя?
Всё сложилось: так вот почему не носил штаны;
Не ходил в кейэфси — не хотел поедать родных.
Ну, Серёга думает, и денёк с утра.
Но, пожалуй, всё-таки можно не вымирать.
-
Номинация от:
Мария Калугина
без названия
звери бывают разные
человеческие и многие нечеловеческие
можно каждый день быть женщиной
которой нужно встать в 5 утра
которой нужно сделать работу
которой нужно собрать себя заново и не остаться хрустом переломанной ветки
которой много что нужно и которая много что должна
после человеческого завтрака можно отложить человеческие тревоги
и стать кошачьей нежностью
можно распушить свою шерсть и потянуться
вверх
вниз
бежать по траве на четырёх лапах
взмахивая хвостом
катиться с холма
соприкасаться с другими животными
гладить друг другу ладони и лапы
и мурчать о своей нежности
свернуться клубком на поляне
а когда в середине дня солнце напечёт слишком сильно
можно допрыгать до ближайшего озера
реки
пруда
болота
или лужи
и сделать большой прыжок вглубь
поздравляю, теперь вы лягушка!
теперь плавание не брассом
а снова по-лягушачьи
то, что может показаться странным для человеческой женщины
для лягушки ежедневный ритуал
тельце трогают водные растения и это не страшно
на обед кувшинка и зелёный компот
с подругами-рыбами смотреть на водомерок со всех углов
нырнуть с плавучего листа
и выныривать за воздухом
пока ползёшь из воды на сушу
происходит (ре)эволюция в ускоренном режиме
так же быстро
как наступает вечер
можно стряхнуть прилипшие водоросли и решить кем быть дальше
закрыть глаза и выдохнуть на счёт десять
вдохнуть заново уже остывший лесной воздух
запрокинуть голову вверх и разглядеть первые за сегодня звёзды
решить быть мышью и сидеть тихо в углу
решить быть совой и тогда день только начинается
решить быть волком и сбиться в стаю
решить снова быть женщиной и вспомнить про человеческие дела
решай и каждый твой выбор правильный
и каждый твой вздох шелест звук я крепко обниму
а пока наблюдаю за тобой издалека
жду десять тысяч пятьсот двадцать четыре весточки
вспоминаю каждый твой кусочек
если сказать слово люблю много раз
проявится твоё имя
я шепчу на каждом углу
люблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюлюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюлюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюлюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюлюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблю
Антон Нестеренко
Номинация от:
Мария Калугина
Он встаёт в несусветную…
Он встаёт в несусветную рань и крадется на кухню,
Тихо мелет зерно, наливает холодную воду.
Невнимательный взгляд задевает столовую утварь;
Сонно щурится, но, чуть привыкнув, кивает восходу.
Вот и лето пришло, что на серости года отрадно.
Эти утра нещадно светлы, ослепительно ярки.
Зажимается пуск. Он тихонько крадется обратно
Ожидая ее пробужденья под звук кофеварки
Двое из Ада
«Оттепель»
Захлебнулись прохожие лужами площадей.
Целый век не мечтать: этот город бывал другим.
Даже белая ночь стала черной. Шагает тень,
Расстилаясь по улицам, пьяным, полунагим.
Я не знал: здесь погода — не только одни дожди,
Мокрый снег, ветер в рожу — плевать, что уже весна,
И плевать, что есть деньги. Вся жизнь — про «сиди и жди».
Будто кто-то придет и избавит тебя от сна.
Так и зрел бы на казнь, обезличенный, неживой,
Словно памятник в бронзе — такой же, как все они.
Но горячий дурак вдруг ворвался, сломал покой
И помчался по встречке. Пора отстегнуть ремни.
Если честно, совру, что разбиться — предел мечты,
А вранью я научен, как учат иных любви.
По проспекту я несся, пока за стеклом был ты,
Чтобы насмерть столкнулись: огонь и тень визави.
Я не знал и того, что не время, не место тьме,
Раз плюется искрой, не держась под капотом, жар.
…А потом вымораживай алиби на письме
И гадай, ну когда развернется планеты шар? —
Чтобы врезаться снова, теперь уж наверняка,
И в глухом бездорожье бензином пролить слезу:
Поджигай мое сердце. Пускай разорвется бак.
Среди смога увижу хотя бы одну звезду.
Провожаешь на крышу. Никак не считать ворон
И не меряться с краю: «До пропасти только шаг».
Притворимся, что я не хранил для себя патрон,
В завещании на безысходность зимы греша.
Ты покажешь, как выглядит Питер для белых птиц
И людей, что из клеток парадных узнали ход:
Нету в нем сумасшедших, предателей и убийц,
Что важнее — не воют ветра, и тепло весь год.
Ты мостами зашьешь на душе раневой канал
И объятием крепким на ребрах сломаешь лед.
Этот город другой, потому что тебя узнал,
Потому что теперь, как и я, для тебя живет.
28.10.23

Описание:
«Оттепель» — это история о том, как от одиночества и ощущения чужой жизни вдруг избавляет не чья-то нежность и забота (они приходят позже), а внезапная вспышка эмоций к случайному человеку после долгих лет обреченности.
У любви сложный путь. Далеко не всегда она вырастает на верной почве. Так и здесь все началось с отчаянной одержимости: сначала ты слепо гонишься за ее объектом, не разбирая дороги и едва ли зная его по-настоящему, потом все закономерно грозит обернуться катастрофой… Сильные чувства могут погубить того, кто к ним не готов.
Но в поворотный момент происходит прозрение. В одержимости находится любовь. В зависимости — жажда слушать и говорить, дарить заботу, видеть мир чужими глазами.
На пути к пропасти можно вовремя сделать поворот к искуплению. Главное, помнить, что это выбор для двоих.
В полной мере история этих отношений раскрыта в романе «Слепое пятно», по мотивам которого его авторы, Двое из Ада, создали иллюстрацию и стих.
Арт — Sanya Kaput
Стихи — Moudor
Dari Xtrem
Планета с красными лицами
Ты живёшь на планете, где у всех красные лица. А у тебя оно зелёное. С самого детства мама мажет тебя красной краской, чтобы никто не догадался, что ты зелёный. Потом ты вырастаешь и привыкаешь делать это уже самостоятельно. Каждое утро встаёшь и мажешься красным, чтобы никто не узнал твой настоящий цвет. Всю свою жизнь. А потом в какой-то момент ты понимаешь, что не можешь больше это скрывать и показываешь себя без краски некоторым друзьям.
Кто-то говорит:
«Ну ты и урод зелёный, это ж надо! Я-то считал тебя нормальным!»
А другой говорит:
«Не, ну ты урод, конечно, когда не красный. Но ты ж мой друг, я тебя любым приму. Главное — не показывай больше никому свою зелёность. И мне желательно тоже не показывай, мне с тобой красным комфортнее дружить».
Потом рассказываешь родителям:
«Мы с самого детства красили тебя в красный, столько потратили сил и денег. Тебе так идёт красный цвет! Ты что, хочешь ходить зелёным уродом? Это всё пропаганда с зелёной планеты! Когда уже у нас отключат это межгалактическое телевидение?!»
Проходит ещё несколько лет. Ты выбрасываешь банки с краской и выходишь на улицу зелёным. Люди вокруг показывают на тебя пальцем, бабки у подъезда кричат проклятия вслед, а полиция арестовывает за пропаганду зелёного цвета.
На последние деньги ты покупаешь билет до ближайшей планеты, где живут красные, зелёные, синие, фиолетовые люди и любых других оттенков. Там, в принципе, никто не обращает внимания на твой цвет, потому что он у всех разный или одинаковый — не имеет значения.
«Предатель», — говорят тебе соседи.
«Там тебе и место», — говорят те, кто бил тебя в детстве.
«Приезжай домой, мы купим тебе много красной краски, и ты всё забудешь», — говорят родители.
«Когда вернёшься?» — спрашивают малознакомые, которые так и не увидели твой настоящий цвет.
Никогда. Я не вернусь.
Идите все на хуй.
София
Номинация от:
Мария Калугина
Тук-тук
Тук-тук. Моё сердце передаёт привет. Напоминает обо всём, что уже случилось. Предостерегает от того, что может случится. Моё сердце просит поберечь его. Хотя бы сегодня. Сейчас. Но сейчас я смотрю тебе в глаза. Стою на вокзале и смотрю. А куда ещё? Всё знакомо. Кроме тебя. Жизни не хватит, чтобы узнать. Бежать в убежище? Можно, конечно. На авось. Чудеса ведь случаются, даже не нужно в них верить. Двери подвалов либо открыты, либо заперты.
— О чем ты там думаешь? – ты щуришься. Не от солнца. От смеха.
— Шаурму не поели, — я хочу поднять ставки – получить хохот на прощание.
— Бог с ней!
— Ауч, — корчусь притворством.
— Зато есть повод приехать ещё.
— Пять тысяч километров? – я повторяю эти цифры чаще, чем твоё имя.
Пять. Тысяч. Километров. Почти четверо суток в плацкарте. Что тебя в жопу ужалило, чтобы притащиться сюда?
— Всё ради шаурмы.
Бережёшь меня. Я отдам долг, клянусь.
— О-о, маркетинг работает?
— Твой маркетинг. Так расхваливала…
— Не забудьте оставить отзыв о туре на нашем сайте, — я не могу улыбаться, но что делать то?
— Обижаешь, — ты протягиваешь конверт.
— Это что? — не высовываю руки из карманов.
— Отзыв.
Делаю шаг назад. Нет, ошибаюсь. Шаг назад делает меня той женщиной, которой я являюсь. Была. Есть. И буду. Утаскиваю конверт в карман. Грею его ладошкой.
— У меня для тебя ничего, — виновато туплю взгляд.
— Сказала она, напихав в мой рюкзак…
— Четыре минуты, — я оглашаю условия задачи, подглядывая за вокзальными часами.
На двоих четыре минуты.
— Чем хочешь заняться?
— Ну не здесь же!
Хохот. Чёрт. Зачем я напрашивалась? Теперь не попрощаться. Придётся выдирать. Сжимать зубы и вытягивать с корнем. Ещё и без наркоза.
— Три минуты, — предупреждаешь ты.
Оглядываюсь. Поезд на месте. Никуда не исчез. Увезёт тебя. Может, не увидимся до конца жизни. Может, в этом и смысл. Почему-то всегда не работает, а никогда – пожалуйста. Крайности не сбалансированы. Наши минуты заполняются тишиной.
— Две, — я выдерживаю твой взгляд, чтобы ты выдержала плацкарт – верхнюю полку. Пять тысяч километров. Меня.
— Уважаемые пассажиры, пожалуйста, пройдите в вагон! – умоляет проводница – только тебя. Перрон пустой. Южная ночь наваливается – тёмная до безобразия. Бумага мнётся в моих пальцах. Слова не находят выход – план эвакуации забракован.
— Пожалуйста! — крик проводницы как нож к горлу.
Твоё объятие случается без предупреждения.
— До встречи? – я выпускаю из себя просьбу. Обещание. Покаяние. Призыв. Приказ. Я капитулирую. Отвернись, наконец, и я зарыдаю. Сядь в вагон, и я побегу за ним, стоит ему тронуться. Чтобы как в кино. Потому что ты моё кино. Премьера. Сеанс без повтора.
— До встречи! – ты запрыгиваешь в вагон. Скользишь вдоль окон. Улыбаешься в каждое. В каждое.
Что может быть серьёзнее, чем секс один раз в год?
Тук-тук. Стук колёс. Стук сердца. Всё твоё.
Инна Керн
Тик-так
Значит, на две недели. Ты пылко уговариваешь: расстояние между нами сумасшедшее — на кой чёрт ехать ради трёх дней и лежать овощем после дороги. Внутри разливается детское ликование, но сохраняю лицо. Красноярск и Краснодар — похоже, даже названия издеваются над нами, но внутри — дрожь, словно поезд уже тронулся.
Тик-так.
Отпуск не скоро, и мы дотягиваемся друг до друга голосовыми. Вся близость состоит лишь из мигающих уведомлений, из слов, которые я переслушиваю перед сном. Кажется, мы обсудили всё — и всё равно не можем остановиться.
Тик-так.
Знаешь, ты замечательная — в ответ шутка-смех. Ты отмахиваешься от комплиментов как от копеек на сдачу. Иногда позволяешь словам задержаться, и я радуюсь, будто в лотерею выиграла.
Тик-так.
Я знаю, что ты назвала своих двух корги Ромул и Рем. Знаю, что ты ложишься спать не позже десяти. Знаю, у тебя аллергия на клубнику, и ты считаешь это трагедией. Знаю, иногда ты скучаешь по бывшей, но не сомневаешься в том, что расстаться с ней было правильным решением. Я не знаю самого главного: сомневаешься ли ты во мне.
Тик-так.
Я не буду водить тебя за нос, — так и говоришь с этой своей прямотой, как выключателем щёлкаешь. Верю, потому что очень хочу — отправляю очередное «спокойной ночи» около двух. Разница во времени идеально ложится в мой распорядок дня. Ты — жаворонок, я — сова. У меня есть подозрение, что мы были бы идеальной парой.
Тик-так.
Четверо суток — и ради чего? — смеёшься, и не сразу выпускаешь из кольца своих рук. Вокзал гудит объявлениями, галдят торговцы и таксисты, а я как оглохла, слышу только дыхание рядом. Застреваю в моменте, глядя на тебя — настоящую, непридуманную. С ужасом чувствую, слёзы подкатывают, но протечки не случается. Ты тащишь меня за собой, крепко обхватывая мою ладонь, а твои карие глаза искрят смешинками, согревают солнцем после долгой зимы.
Тик-так.
Мы едем в Геленджик, и я вижу море впервые — оно шумное и солёное. Навскидку могу рассказать тебе только о море таёжном. Галька трещит под ногами, мы болтаем о всякой ерунде. Ты не выдерживаешь взгляда дольше пяти секунд, отводишь глаза, когда я почти вижу ответ.
Тик-так.
Тяну в фотобудку, пытаюсь втиснуть нас в четыре кадра — пусть что-то напоминает мне о первой встрече. Прежде, чем камера срабатывает в последний раз, ты меня целуешь. Ох, да это «всё включено». Шутка — смех, и теперь уже я целую тебя, пробую эту улыбку на вкус.
Тик-так.
Косой луч ползёт по обнажённому бедру, задерживается там, где недавно были мои пальцы, когда говоришь, что не хочешь ничего серьёзного. Объяснение звучит почти нежно, всё до крайности логично — пять тысяч километров между, мы не совпадаем даже по часовым поясам. Отношения — это что-то про общих питомцев, годовщины и секс не раз в год.
Тик-так.
Другое дело — не партнёрство, а побочный квест. Можно ведь быть друзьями, у которых в правилах есть оговорка. Шутка — смех.
Тик-так.
Здесь и сейчас.
Тик-так.
Принимаю ставку. Пока время есть — принимаю ставку, как единственную главу, где мы останемся.
Тик-так.
-
Уязвимость
Уязвимость – прыгающие звуки,
переплетённые пальцы,
улицы полны ветра
ветер гонит снежное между подъездами,
в которые никто не войдёт,
в которых никто не живёт.
Уязвимость – попадание в мягкое,
попадание словом,
полуулыбкой
дымной от времени промедления
в детскую трещинку.
Ноги скрещены,
стоишь фарфоровая на полке,
блики пляшут по дереву
солнечно-теплые,
недвижима-нетронута,
нетронута-недвижима
только время набивает пыль в твои изгибы
неуязвима.
Уязвимость – неназванная смелость,
шажок темноту,
где сосны и снег,
дорога длинная-длинная,
над нею звёзды,
в кармане карта,
но ты не смотришь –
бредёшь наощупь
через тьму.
Уязвимость – подаренное имя,
названная полушёпотом суть.
Анна Горденко
Номинация от:
Мария Калугина
«странные дети»
мы странные дети
нас учили летать во сне
наяву обрезая крылья
ходить по воде, под которой не видно камней
и раскрашивать окна пылью
нас учили лежать и таращиться в потолок
эти трещины мы могли изучать годами
говорили: танцуя, тяни носок
а после сталкивали лбами
мы странные дети
нас учили друг с другом дружить
но в руки давали лишь гвоздь и кусок верёвки
запрещали обидчику давать сдачу, бить
приходилось молча терпеть издёвки
нас учили не жаловаться и не просить
жизнь — не сказка, это нам повторялось годами
нам обещали поддерживать и любить
а после сталкивали лбами
мы странные дети
кто-то выжил среди волков
уцелел, но так и не стал собакой
кто-то резвой птицей унёсся прочь, избежав силков
кто-то слился с фоном, утонул в клоаке
кое-кто сбежал из племени обезьян
как ему непривычно видеть теперь иное!
у меня на сердце, знаешь, тоже живёт изъян
старый шрам, саднящий и полный гноя
мы сидим задумчиво на крыльце
смотрим в небо рассеянно да считаем звёзды
кто-то курит, и огонь сигареты отражается на лице
в этой тишине будто новый мир нами всеми создан
нам кричали, конечно, что это просто другие сети
пророчили бурное море и ветер шквальный
но мы знали всегда, что мы — очень странные дети
и нам нормально
Дина Рая
Номинация от:
Мария Калугина
Стакан
Стекло о керамику. Оглушило как выстрел. Она никогда не слышала настоящих выстрелов. Но знала, что это громко и может быть смертельно. Осколки, безжизненно-бледные, лежали на полу и скалились. Острые как кинжалы. Надо собрать, но осколки воинственно шипели “Не тронь!”. Предупреждали. Она не послушалась, подняла один, и он накинулся, укусил. Кровь полилась, безвольно, равномерно, как-то равнодушно. Она смотрела на осколки. В голове крутились слова любимого романса из детства: “Красный от крови белый шиповник”. Они с девчонками пели его, сидя на лавочке во дворе. Громко, не в такт, всей гурьбой кричали туда, в сумерки. Слова были о любви и ревности. Красиво. Если бы девочки тогда знали правду о ревности, не стали бы петь. Стали бы плакать. Когда муж ревновал, он бил по лицу. Это хуже, чем когда в живот. Прятать сложнее. Она посмотрела на руку. Кровь текла себе тихонько, не нарушая утренней тишины. В глубине квартиры раздались шаги. Все-таки разбудила. Вжалась в стену. За безрукость муж наказывал по-разному. Руки наказывал, чтобы впредь неповадно. За неубранную пепельницу — тушил о руки сигареты. За разбитую тарелку — резал осколками. А здесь целый большой парадный стакан вдребезги. Шаги приближались. Вдруг мысль: “Муж же умер. Он не может прийти”. Но шаги звучали все ближе, глухие как удары. “Он ведь умер”, — уговаривала она себя. Дверь на кухню шевельнулась. Закрыла глаза, перестала дышать. “Господи, у тебя же кровь!” — услышала сквозь темноту. ”Я уберу, я все уберу”, — затараторила, не открывая глаз. “Солнышко, тебе плохо? Посмотри на меня. Голова кружится? Ты крови боишься?” Она открыла глаза. Иван. Иван! Господи, конечно, Иван. “Давай, родная, сядь на стульчик. Дыши. Все хорошо. Сейчас заклеим ранку. Порез такой маленький, а крови так много. Удивительно. Болит?”. Она заплакала. Слезы текли себе тихонько, не нарушая утренней тишины. “Стакан белый”, — прошептала она сквозь слезы. “Тебе так стакана жалко?” — растерянно спросил Иван. “Белый. Он белый был. Один такой”, — повторяла она монотонно. Иван, перевязав ей руку, взял с полки прозрачный стакан, налил туда молока и протянул ей с улыбкой: “Вот! Был прозрачный — стал белый. На выходных съездим и купим именно белые. Сразу штук шесть. Они же бьются как семечки”. Она подняла глаза на Ивана и тихонько сказала, улыбнувшись сквозь слезы: “Семечки не бьются”.
аурелия акмуллаева
О любви
первая квартира
когда только съезжаешь от родителей и выбираешь первую квартиру для жизни – не приглядываешься.
берешь быстро, судишь по первому впечатлению. не уточняешь, какие там соседи, какие трубы под плиткой.
поспешно въезжаешь. думаешь, что будешь жить в этой квартире долго или вообще всю жизнь.
еще не знаешь, что так квартиры не выбирают.
сразу замечаешь, что что-то не так. то блохи заведутся, то отопление отключат, то штукатурка на голову падает.
потом оказывается, что эта квартира вообще на продажу выставлена, а тебя так – временно поселили, чтобы не пустовала.
но ты уже выбрала, въехала, значит, надо наводить уют.
глушишь зловонный запах благовониями. бесконечно моешь пол до блеска, а он все равно грязный! клеишь розовые бантики поверх трещин. ничего не помогает. все время что-то ломается.
ты чувствуешь себя в этой квартире неуютно, хотя с виду она очень даже симпатичная. в объявлении про нее красивые слова писали. когда въезжала, тебе пообещали, что скоро сделают ремонт и вынесут все старое, но вот прошел месяц, два, полгода, а хлама становится только больше.
ты уже сама становишься как эта твоя квартира. спишь на скрипучей кровати – спина болит, смотришь на мир через грязное окно, аж зрение портится. мало выходишь на улицу, а в квартире сидишь и задыхаешься.
теперь ты понимаешь, почему эту квартиру так легко и дешево сдали. никто другой брать не хотел, а ты выбирать не умела.
но ты уже так привыкла к этой квартире, что съезжать не хочешь. закрываешь глаза, затыкаешь уши, задерживаешь дыхание – лишь бы не замечать плохого. но долго так не продержаться, даже если ты очень терпеливая.
в какой-то момент терпение заканчивается. плачешь долго, собираешь вещи и съезжаешь. сначала прощаться очень тяжело, а потом дышать становится легче.
аурелия акмуллаева, 2025
кажется, люди счастливы.
гуляют по Невскому держатся за ручки гладят друг друга по спинам пьют кофе в буше и курят самокрутки с шоколадными бумажками поют Цоя толпой их так много кажется, что все они не одиноки
и только я иду одна иду никуда, потому что у меня есть только путь и цель моего пути это сам мой путь путь ниоткуда и никуда
а все вокруг как будто бы счастливы но приглядишься – видишь, показалось кто-то в толпе сидит и плачет девушка с татуировкой на лбу кричит на парня они дерутся, парень орет «сука блядь»
а я все не могу понять: почему любовь все время заканчивается «сукой блядь» а может быть это не любовь? может это дыра твоя так болит и ты все пихаешь туда ее, его, новых мужчин, новых женщин?
дыра твоя размером с бога ты кидаешь туда сигареты вперемешку с сексом опилки чувств, любовь, неврозы венерические болезни, кота,
синдром спасателя и литр пива
а у меня есть только путь
аурелия акмуллаева, 2024
грезы мои – ты
грезы мои – ты
пусть у нас будет
много звездных ночей
много красивых солнц
много безмолвных лун
я загадала тебя луне
стань моей явью,
любимый свет
я тебя жду,
мой милый друг
сердце мое отбивает
призывающий тебя звук
ты мой свет,
впереди пути
встреча с тобой ждёт
я загадала тебя луне
будь в моей жизни,
любимый, товарищ, друг
я тебя встречу,
взгляну в глаза
солнце зажжет
наши с тобой сердца
пусть оно освятит
наши с тобой пути
наш с тобой общий единый путь
буду одета честно
гола душой
буду стоять босая перед тобой
ты возьмешь меня за руку
и поведешь в путь
путь длиною в жизнь
шириной в красивый союз
аурелия акмуллаева, 2024
Юля
«Дедушка»
Дедушка моего мужа приехал в Бразилию, когда ему было три года. У дедушкиных родителей были суровые лица и странный акцент, который не понимали ни внуки, ни правнуки. Дедушкиным детям достались европейский паспорт, любовь к треске и гордость по поводу лузитанской крови. Самому дедушке от Португалии досталось меньше всего – запас фаду. Он любит рассказывать, как пел умирающему отцу в больничной палате.
Каждую историю дедушка извлекает из кармана, как потертую на сгибах фотографию. Вот, например, двое невысоких юношей в плавках на фоне бразильских пятидесятых. Дедушка и Пеле играют в юношеской сборной Сантоса. Играют босиком, а недовольные фанаты швыряют в игроков овощи с ближайшего огорода.
Вот дедушкина палатка на рынке – отсюда вон дотуда. У дедушки красный грузовик и самая бразильская в мире машина – низенькая «фуска» с полукруглой крышей. Его называют «Бикуду» от слова «бику», «клюв». Дедушка спит по часу за ночь — от закупки до продажи, поставляет овощи в местную тюрьму и держит под прилавком револьвер, такие времена.
Есть год, про который дедушка никогда не рассказывает – год, когда умерла бабушка, а потом Албину.
Дом, бабушку, детей дедушка всегда оставлял за спиной – всегда раскручивался по спирали во внешний мир, не глядя назад. Он уходил на целый день, на два, на три, оставляя бабушку методично раскладывать рубашки по цветам в нафталиновых ящиках, но всегда возвращался.
В тот год привычная спираль щелкнула, как отпущенная резинка. В тот год никто не делал фотографий, а время то растягивалось, стекая по хоботкам капельниц, то вдруг схлопнулось и упало на пол пустой гильзой – диагноз, диализ, прогноз. Бабушка умерла за несколько месяцев. Дедушкин дом охромел на одну ногу, но в нем все еще оставался Албину.
Албину взяла в к себе жить мама бабушки. Был ли Албину болен или просто был таков, каков был, никто в семье не знал и не спрашивал. Когда-то Албину присматривал за детьми, но был понижен в должности за пьянство. У него была голова в форме электрической лампочки, толстые очки и неприветливый вид. Он не любил мыться — хитрил, когда его заставляли. Дедушка отпускал колкие шутки, Албину обижался. Албину чутко реагировал на все, происходящее в доме, и стоило внукам приехать и посетовать на невкусный маргарин, вскакивал и бежал за свежим хлебом и сливочным маслом.
Когда Албину умер, от него почти ничего не осталось. У Албину не было историй, не было фотографий, он сам был одной из историй этой семьи. Когда умер Албину, дедушкин дом осел и ужался до дивана, окна, телевизора.
Мы заехали к дедушке на полчаса – показать правнука, выпить кофе. С трудом отыскали чашки – в дедушкином доме все больше предметов, которые ему уже не понадобятся, поэтому он сажает туда растения. В блендере растет лиловая арника, в хрустальной вазе монстера. Скоро закат – небо в окне пунцовое, холм в конце улицы стал плоским, как театральный задник. Соседи, проходя по делам, выкрикивают приветствия. Бездомный останавливается поболтать, а потом снова пускается в путь. Дедушка стоит, облокотившись на подоконник, и поет фаду.
Вера
Номинация от:
Мария Калугина
«Женщина, которая убежала»
«Женщина, которая убежала» — один из фильмов современного южнокорейского режиссера Хон Сан-Су. Фильм состоит из трех эпизодов: молодая женщина по имени Гам-Хи навещает своих подруг, пока ее муж в командировке. Каждой подруге она рассказывает, что рассталась с мужем впервые за пять лет брака, потому что любящие — так считает муж — должны все время быть вместе. Эта фраза всякий раз подводит зрителя к какой-то тайне: к тому, что скрывает героиня или, возможно, что скрыто от нее самой. Я думаю о том, как эта волнующая недосказанность наполняется смыслами внутри меня.
Эпизод первый
У меня трехлетний сын, и я вот-вот должна родить второго. Мой муж взял отпуск, чтобы помочь мне накануне моих родов. Он гуляет с ребенком и общается на площадке с другими родителями. Однажды он обрушивается на меня с критикой: что я, беременная, не водила ребенка в ясли, потому что, как ему кажется, наш сын отстает в развитии речи. Я настолько обескуражена происходящим, что не могу возразить. Ночью у меня отошли воды, я родила стремительно… Этот эпизод стал критическим, я начала готовиться к разводу и научилась совмещать работу с материнством.
Эпизод второй
Я читаю военную хронику в украинских СМИ. Одна из февральских новостей определила мое отношение к этим событиям: я не принимаю компромиссы. В источнике сообщалось, что женщина родила ребенка в киевском метро, служившем бомбоубежищем… Я звоню бывшему мужу, чтобы обсудить гуманитарную катастрофу. Он воспроизводит российскую пропаганду. Я молчу в трубку и думаю о роженице в киевском бомбоубежище, сыновьях-подростках, своем любимом деде-украинце… Это стало для меня новым потрясением: насилие имеет одну природу.
Эпизод третий
Мы со старшим сыном вдвоем на кухне. Он говорит, что хочет на четырнадцатый день рождения платье. Мы обнимаемся, он весь дрожит. Я догадывалась про сына и уже проверила реакцию моего бывшего мужа… Пробую заварить какао. Оно выкипает и дымится на плите. Я снова не нахожу слов, но стараюсь справиться с волнением. Как объяснить подростку, который только начинает жить, что у него в России нет будущего? Как мне защитить своего ребенка, когда он — несовершеннолетний и зависит от отца? И что это за платье, если его нельзя носить на улице?
Фильм Хон Сан-Су заканчивается тем, что героиня заходит в кинозал и смотрит на море: оно заполнило собой весь экран и подступает волнами к креслам первого ряда. Это очень красивый финал, в нем освобождение от тревог и предчувствие будущего. Женщина, которая убежала, никогда не вернется.
Однажды ночью я вылетела из России втайне от бывшего мужа: он угрожал мне наложить запрет на выезд детей. У меня нет полного комплекта документов для легализации сыновей в другой стране. Я стараюсь найти выход из ситуации, а пока в нашем временном убежище каждый день смотрю на море.
Вера — участница родительского движения в поддержку квир-персон «Плюс Голос»
Ксения Рябова
Номинация от:
Мария Калугина
«От меня к тебя»
0
закрыть глаза,
узнать на белом —
красное
яблоко,
нанизанное
на нить
золотую,
истыканное
иголками
позолоченными.
1
лишённое жизни
так, что ни сорваться
с нити,
ни упасть
со звуком,
ни скатиться
со склона
мне — красному
по земле — чёрной,
ни рассыпаться
белыми
лепестками
в дождь
первый
летний
в одночасье
одинокими
становятся
все
всё.
и я —
всё
с вонзившимся словом
с вонзившимся кулаком
с вонзившимся членом
с вонзившейся боеголовкой
с вонзившейся иглой
и сразу
одновременно
смотрит каждый,
как оседает моё тело
это как стонать во сне
или спросонья —
в судорогах
в панике
в немоте
мы учились с детства:
одни снаружи молчали,
а внутри орали;
другие — с точностью
наоборот
эй! стоп
хватит!
это недопустимо
не до-
пусти-
мо
пусто
дома
ма-ма
не
спешно
шепчу холодно:
«хором ноют бреши
хоть в прах
хоть режь
хоть ешь»
отхожу
на шаг,
на шажок
на шажище
фак
хватаюсь
за что-то
шаткое,
хлипкое,
липкое
фу
жесть
жутко
жалко,
но чуть-чуть лучше,
чем прежде
фух
разжёвываю
раскусываю
формирую
жизненноважное
и
наконец-то называю вещи своими именами
как есть
как чувствуется
как прописано в словарях
как не хочется осознавать
как не хочется замалчивать
выскакивает иголочка,
не повредив
ни семечек,
ни косточек,
ни сердцевины
2
говорю
не молчу
насилие порождает насилие
ложь порождает ложь
зло порождает зло —
я
туда не пойду
ведь
буду ложкой потом выгребать
не выдерживает
верх
державу —
ржавый
игла вторая
поблёскивает
прокручивается
падает
3
признаю и заявляю:
мир ранен,
но уцелел.
возможно
воссоздать да
восстановить
заново
новое
звонким
рывком
вылетает
третья игла
4
собираюсь с силами строить:
на костях
по горстям
глаголами
по-любовно
без крови
где вскоре
произойдёт
ре-генерация
ре-формация
ре-конструкция
ре-ставрация
от четвертой иглы
цепкий
чёткий
проявляется отпечаток
пахнет яблочным соком
5
чувствую вслух и вместе:
дырочки чернеют
честно
чай налить
в чашку?
чего ты плачешь?
прячешься
почему?
человек человеку человек
в таком случае
на часах
не простучит полночь
не рассыпятся чётки
не случатся чужие-свои
а мне
хочется
очень
протереть очки,
раз-очароваться
от-чиститься,
рас-сердечиться
быть чутче,
тоньче,
звонче,
точнее —
в чём-то как всегда уязвимее,
но прочнее,
от соучастия — сплочённее
от начинания — счастливее
стать частью
чего-то большего
раскачиваюсь
отпечатываюсь
в сейчас
ключевая
пятая
я однотонное
однородное
однокоренное.
и если я
красное
от любви?
0
теперь
от оголённого яблока
тянется ветка
подхватывает
продолжает
перетекает в ствол
от него — другие
с почками,
раскрывающимися
для солнца
и набухающими
от дождя.
корни устремляются вниз
крепко врастают в землю так,
что
не раскачает босой мальчишка, складывающий в карман соседские яблоки
не опрокинет ветерок, кочующий по коленям холмов
не расколет человек: ни топором, ни плетью, ни поклоном
опора
это новая весна,
вторая в году
рас-свет
рас-цвет
и теперь
кажется возможным
целое яблочное дерево
поцеловать
стоя на цыпочках
обнять
руками
словами
телом
обменяться
мыслями
взглядами
косточками
посмотреть вместе
на взрывы
на сосны
на звёзды
позвать домой
включить свет
говорить до утра
беспрерывно
кто бы знал,
что нас,
таких разных,
снова будет
убаюкивать космос
и в этом мы
сопричастны
-
Номинация от:
Мария Калугина
Каждый имеет право
каждый имеет
право на боль
каждый имеет право
делить на ноль
каждый имеет право
на мхи и травы
на одуванчики у канавы
левое лёгкое
имеет право на правое
каждый имеет право
быть шепелявым
право смущаться
и право светиться
право проснуться птицей
и прекратиться
каждый имеет
право молчать
нельзя огорчать
его никакую часть
имеет право глаза
закрыть или завязать
имеет право не знать
имеет право казаться
право держаться за руки
и не давать руки
носить свободно
болтающиеся шнурки
любые носки
дурацкие пиджаки
каждый имеет право
придумывать языки
каждый имеет право
не придумывать ничего
не иметь своего
быть немного того
быть как звезда
или не быть никогда
каждый имеет право
на шпалы и поезда
каждый имеет право
на то о чём мечтал
и когда тяжело
слушать очень тяжёлый металл
лежать на полу
не скрывать что устал
быть драгоценным
как голубой кристалл
Наталия П.
Номинация от:
«Справимся Вместе», Мария Калугина, Мишель Далгатов
«Гербарий»
Вчера
Я подарила девушке розу
Она на секунду обрадовалась
Потом конечно сказала что нельзя её маме показывать
Но я об этом подумала заранее
И сказала что её можно не ставить в вазу
А засушить между двумя листами газеты
Однажды я засушила цветущую веточку каштана
В советском энциклопедическом словаре
А потом про неё забыла
И когда раскрыла словарь через год
Со страниц посыпались пыль и пыльца
Но веточка хорошо сохранилась
Как будто в гербарии
Вообще я хотела подарить красную розу
Но поштучно были только белые
А на белых всегда видны все изъяны
Продавец учтиво разрешил мне выбрать
Но я видимо выбрала неудачную
Хотя было весело с ней идти
Размахивая ей как жезлом
И ещё за неё можно было не волноваться
Раз она всё равно не очень красивая
И вообще
Её скоро засушат
Если что это стихотворение
Не совсем про розу
А про нас с тобой
Зажатых в страницах
Советского
Энциклопедического
Словаря
Наталия П.
Номинация от:
Мария Калугина
Они
Они
Кто мне с детства твердит
Никогда
Не станешь счастливой
Не будешь разрешена
Ты одна
Ты больна
Такой вот вердикт
Весь мир терпеливо
Мне с детства твердит
Участливый парень
В опрятном пальто
Мне скажет
Я не осуждаю
Но это не то
Десятки людей обо мне
Меняют своё
Очень Важное Мнение (нет)
Стоит только узнать кое-что
Да как будто секрет
Они
Кто мне с детства твердит
Так нельзя
Меня поучает
Брезгливо отводит глаза
Сотня против два за
Подписано принято
Всё. теперь точно нельзя
Поняла егоза
Поняла-поняла только как же вас хочется за
За волосы в стенку и по рукоятку вонзя
Отравленный нож заорать набрав воздуху в грудь
Вы все
Вообще
Любили когда-нибудь
Талан Асхатова
Номинация от:
Мария Калугина
Стихи о об утрате связи и обретении
***
мама, где ты сейчас? мама, как ты, моя волчица?
ничему у тебя не успела я научиться,
а взяла только голос твой медный, твои ключицы,
твои волосы вместе с раннею сединой.
мне она сообщает, мама, что время мчится
незаметное, обернутое тишиной,
поднимает копытом боль. то терплю, как робот,
то кричу кликушей, то перехожу на шепот —
так приходит принятия опыт. и этот опыт
я смиренно беру по имеющейся цене.
а когда торгуюсь и убегаю в ропот,
с моей карты просто списывают вдвойне.
иногда мне так хочется голодно и безумно
по небесному с тобой созвониться зуму,
показать, какой сад тут вырастили внизу мы,
показать волчонка, какой он стал волевой.
здесь гранит своего одиночества я грызу, но
так скучаю по стае. ты слышишь оттуда вой?
после воя как после дождя — пелена растает,
я увижу, что я из крови, а не из стали,
ты мелькнешь где-то в зеркале, что-то шепнешь с листа, и
я закрою глаза, чтобы видеть, как под луной
из пустот, как из закулисья, выходит стая
и большим белым волком встает за моей спиной.
детское
Господь приходит ко мне с гитарой,
И он совсем не такой уж старый:
С ним можно в ро́блокс сыграть на пару,
Позалипать в ютуб.
Он рубит фишку, он входит в раж, и —
Господь совсем не такой уж страшный,
Не скажет: «Раз не решил домашку,
То ты мне теперь не люб!»
Господь не будет ругать за двойки
И прочить дворничать у помойки —
Господь бы сам нахватал их столько,
Что некогда по воде:
За то что люди так часто нубы,
За то что жизнь это путь сквозь трубы,
Огонь и воду. И чистить зубы
В ней нужно два раза в день.
С начала времени, в круговерти,
Ещё до воды, до земли и смерти
Бог так косячил! Ему, поверьте,
Неведомы стыд и спесь.
И он говорит, что ошибок нет, и
Приходит в мой уголок планеты,
Не сыплет в рану свои советы,
А греет простым «Я здесь».
февральское
мы с городом, устало волоча
февраль тяжелый, ждём в весну побега.
мёд, облепиха, мандарины, чай.
прогулки по стареющему снегу.
прогулки будят память. детский год.
внушают мне про боль и непогоду:
«не плачь, терпи, до свадьбы заживет». —
не зажило и век после развода.
не зажило — пока не зажила
как сердце непослушное велело.
пока не отложила зеркала,
не вчувствовалась в собственное тело,
которое не дом давно, а клеть.
которое сплошь копоть, а не мякоть.
которое молило не терпеть.
которое хотело жить — и плакать,
и злиться когда зло. и отвечать
на гниль и черствость занавесом плотным.
и прыгать от восторга. и кричать.
и босиком по травяным полотнам.
и знать, что если чувствовать — пройдёт.
а коль февраль тягучий и кромешный —
чай, облепиха, мандарины, мёд.
ну и любовь.
ну и любовь, конечно.
ни о чем не прошу тебя кроме
разрешения быть настоящей,
смыть тоску, протрезветь от комы,
обнаружить себя, состоящей
из хрустальных смешных запястий,
детских трогательных коленей,
пылко ищущей нитку счастья,
заплутавшую меж поколений
обнаружить себя южанкой
с томным говором, в смуглой коже,
непокорною каторжанкой
с родословною от вельможей,
взбунтовавшейся, радикальной
и смиренной да у иконы.
обнаружить себя спиральной,
обнаружить себя исконной
с алым ртом, головой без мыслей,
завороженной звездной крошкой,
и с такою любовью к жизни,
что аж скрипкой щемит в подвздошье.
обнаружить себя дикаркой,
злой кочевницей в междуречье,
обнаружить себя подарком —
безусловным и безупречным.
Номинация от:
Мария Калугина
Алла Верлина «Век женщины дольше века мужчины»
век женщины дольше века мужчины, это известный факт, который мне знаком ещё со школьных уроков биологии — мальчишки щерились и притворно возмущались, когда носатая биологичка воодушевлённо щебетала, что эмбрионы мужского пола гораздо чаще погибают в отличие от женских. всё дело в хромосомах. у птиц всё наоборот: у мальчишеских особей хромосомы иксы, так что именно самцы живут чаще. другой киллер — тестостерон. вроде были даже исследования, которые показали, что стерилизованные самцы живут дольше обычных, а вот с самками всё наоборот. мне оставалось только смиренно кивать, когда моя новая хозяйка виталина георгиевна минут сорок витиевато и нудно объясняла всю ту же информацию, в какой-то момент я мысленно прикинула, как она могла бы учиться в параллельном классе, так и оставаясь мадамой старше меня на шестьдесят три года.
едва глупенькая улыбка цепанула моё лицо, потому что в мыслях нарисовалась картинка, как виталина георгиевна в своём бархатном бордовом халате с кисточками на рукавах, пучке с начёсом и тонкой сигаретой, зажатой изуродованными артритом пальцами, курит с пацанами за мусорками, настоящая виталина георгиевна недовольно поджала губы и коротко пояснила, что осталась вдовой. её дому требовалась уборка дважды в неделю: хрустальные люстры и многочисленные гобелены избавить от пыли, герани полить, полы вылизать точно так же, как и крошечные кофейные чашечки всех сервизов, запрятанных в шкафу. работы много, но и деньги у старухи водились. сразу же она отсобеседовала меня и для уборки дома соседки шуры – через дорогу, очень удобно. у той не было ни мужа, ни детей, ни сервизов, ни гобеленов.
спустя полгода регулярных уборок могу добавить, что у шуры не было ещё и складок на постели, немытой посуды, следов рыжей шерсти на полу, хотя мне-то было прекрасно известно о необычайной любви её пуделихи ли́сы оставлять на обивках стульев и кресел толстый слой кучерявых материалов, пригодных для набивки внушительного размера подушек. хорошо найти себе такую подругу на старости лет. ещё и богачку. платила за уборку шуриного дома всегда виталина георгиевна.
она же закупала обожаемую шурой здоровенную тыкву сорта мускат де прованс и с завидным усердием для женщины, которая никогда в своей жизни не готовила ничего, кроме глазуньи или тоста с маслом, варила десятилитровую кастрюлю супа-пюре. шура мучалась мигренями и с наступлением осени становилась смурной, настроение ей был способен поднять только сладкий сливочный суп, который не нужно было жевать. с зубами у шуры беда, это я заметила и по запашку изо рта, и по гримасе боли, которая передёргивала её лицо всегда, когда она ела или пила что-то холодное или горячее. по их приглушённым спорам, к которым мне приходилось прислушиваться, чтобы не сойти с ума, протирая все эти бесконечные сервизы, мне удалось понять, что виталина георгиевна лезла не в своё дело и записывала шуру к своему зубному, а та не желала брать чужие деньги.
наверное, это единственное разногласие между ними, которое я смогла обнаружить, за исключением фамилии виталины георгиевны, которую шура забавно коверкала, якобы случайно путая ударение. невинная шалость, я даже не внимания не обратила, а спустя несколько месяцев зарплату мне перечислила всё та же виталина георгиевна, но с другой фамилией.
вернула девичью, стёрла с земли мужнину. специально ездила в город, сидела очереди в загсе, после меняла свидетельство о рождении, паспорт, загран, снилс, медицинский полис и всё на свете. шура новую фамилию произносила иначе. мягче, ласковее. видимо, её чувствительность распространялась не только на температурные режимы, но и на гармонию благозвучия букв в фамилиях. в старости чудаковатости обычно выкручены на максимум, славно когда рядом человек, способный их с тобой разделить.
-
Бетельгейзе
— Вон Бетельгейзе. Вон, над тем деревом, яркая. Видишь? Это альфа Ориона.
— Откуда знаешь?
— Меня дедушка учил. Я, правда, совсем немного запомнила.
— Круто.
Идут по тропке вдоль реки. Темно, земля под ногами похрустывает — подморозило — но в черной воде льда уже нет, только звезды и месяц, похожий на след от чашки.
Вот лодка лежит на берегу животом вверх, прикрытая целлофаном, припорошенная снегом, похожая на труп огромной рыбы. Не хватает только желтых лент, протянутых от дерева к дереву — и было бы место преступления из американского сериала. На лодке по слою снега аккуратно выведено: хуй.
Сашке не по себе: она впервые привезла кого-то в дедову деревню. Стащила у родителей ключи, наврала, что переночует у подруги. Потом были полупустая электричка, долгие блеклые пейзажи за грязными окнами, красные, пыльные, наглые Элины кеды, закинутые на сиденье напротив, рассыпающийся мягкообложечный Элин Керуак. Была знакомая станция, вдруг показавшаяся Сашке досадно маленькой и неприметной.
Дедов дом, его заболоченные окрестности Сашка показывает смущенно, как собственный внутренний пейзаж. Здесь детство. Здесь каждое дерево знает Сашку по имени. Страшно, что Эля скажет, мол, тут тоскливо и интернет не ловит. Но Эля молчит. Принюхивается, перепрыгивает через коряги, выдыхает в ладони пар, улыбается так, что в темноте поблескивают зубы. Спрашивает:
— А нечисть здесь водится?
— Полно. Даже проклятая школа есть.
— Как будто бывают непроклятые школы!
Эля учится плохо. Поет в группе, курит и носит майки с “Нирваной”.
Они спускаются к берегу, скользят кедами по траве. Взвизгивают, хватаются друг за друга, едва не падают в воду. Замирают у самой кромки, не расцепляя рук. Темно, только оттопыренное Элино ухо подсвечено лунным серебром, и хочется почему-то его понюхать.
Тихо.
Потом Эля отнимает руки, шарит по карманам, щелкает зажигалкой. Закуривает. Они садятся на землю плечом к плечу, вжимают шеи в огромные родительские тулупы. Так теплей. Сашка запрокидывает голову: голые осинные ветки насквозь пропускают огромное небо — как будто в космос, в вечность настежь открыто окно.
Вдыхает полную грудь звёзд. На выдохе бормочет:
— Страшно…
Хочется быть сильной и молчаливой, но человек слаб (человек социальное животное, говорит мама) и ищет принятия, впотьмах, наощупь, как Гарри Поттер очки, как деда тулуп, перед тем как выйти из душного мрака дома в холодный двор. “До ветру”, — говорил деда, когда маленькая Сашка просыпалась и тяжело поднимала от подушки голову. Сашка представляла встречу деды с ветром, свистящую приречную темноту, понимающе кивала и роняла голову прямо в недосмотренный сон.
Теперь деды нет, а река и ветер есть, унаследованы Сашкой вместе с тулупом и бессонницей. В воде что-то живет, булькает, и вроде бы нужно уточнить, что именно страшно, но страшно все — экзамены, летучие мыши, Элин внимательный взгляд, — и если назвать что-то конкретное, то слова пойдут фальшью, как ржавчиной.
Вдруг Элина ладонь скользит по Сашкиному рукаву, крепко обхватывает пальцы.
— Мне тоже страшно.
Деревня спит, и кажется, что все спит от Аляски до Мадагаскара, спит весь огромный мир из телевизора и контурных карт, не спят только Сашка с Элей — и то неведомое, что булькает в реке.

