звери бывают разные

человеческие и многие нечеловеческие

можно каждый день быть женщиной

которой нужно встать в 5 утра

которой нужно сделать работу

которой нужно собрать себя заново и не остаться хрустом переломанной ветки

которой много что нужно и которая много что должна

после человеческого завтрака можно отложить человеческие тревоги
и стать кошачьей нежностью

можно распушить свою шерсть и потянуться

                                                                         вверх

                                                                                  вниз

бежать по траве на четырёх лапах

взмахивая хвостом

катиться с холма

соприкасаться с другими животными

гладить друг другу ладони и лапы

и мурчать о своей нежности

свернуться клубком на поляне

а когда в середине дня солнце напечёт слишком сильно

можно допрыгать до ближайшего         озера

                                                                                 реки

                                                        пруда

                                                                        болота

                                                                                                      или лужи

и сделать большой прыжок вглубь

поздравляю, теперь вы лягушка!

теперь плавание не брассом

                                              а снова по-лягушачьи

то, что может показаться странным для человеческой женщины
для лягушки ежедневный ритуал

тельце трогают водные растения и это не страшно

на обед кувшинка и зелёный компот

с подругами-рыбами смотреть на водомерок со всех углов

нырнуть с плавучего листа

и выныривать за воздухом

пока ползёшь из воды на сушу

происходит (ре)эволюция в ускоренном режиме

                                                                                 так же быстро

                                                                                                    как наступает вечер

можно стряхнуть прилипшие водоросли и решить кем быть дальше

закрыть глаза и выдохнуть на счёт десять

вдохнуть заново уже остывший лесной воздух

запрокинуть голову вверх и разглядеть первые за сегодня звёзды

решить быть мышью и сидеть тихо в углу

решить быть совой и тогда день только начинается

решить быть волком и сбиться в стаю 

решить снова быть женщиной и вспомнить про человеческие дела
решай и каждый твой выбор правильный
и каждый твой вздох шелест звук я крепко обниму
а пока наблюдаю за тобой издалека  
жду десять тысяч пятьсот двадцать четыре весточки 
вспоминаю каждый твой кусочек

если сказать слово люблю много раз

проявится твоё имя

я шепчу на каждом углу

люблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюлюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюлюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюлюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюлюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблю

Тук-тук. Моё сердце передаёт привет. Напоминает обо всём, что уже случилось. Предостерегает от того, что может случится. Моё сердце просит поберечь его. Хотя бы сегодня. Сейчас. Но сейчас я смотрю тебе в глаза. Стою на вокзале и смотрю. А куда ещё? Всё знакомо. Кроме тебя. Жизни не хватит, чтобы узнать. Бежать в убежище? Можно, конечно. На авось. Чудеса ведь случаются, даже не нужно в них верить. Двери подвалов либо открыты, либо заперты.

— О чем ты там думаешь? – ты щуришься. Не от солнца. От смеха.

— Шаурму не поели, — я хочу поднять ставки – получить хохот на прощание.

— Бог с ней!

— Ауч, — корчусь притворством.

— Зато есть повод приехать ещё.

— Пять тысяч километров? – я повторяю эти цифры чаще, чем твоё имя.

Пять. Тысяч. Километров. Почти четверо суток в плацкарте. Что тебя в жопу ужалило, чтобы притащиться сюда?

— Всё ради шаурмы.

Бережёшь меня. Я отдам долг, клянусь.

— О-о, маркетинг работает?

— Твой маркетинг. Так расхваливала…

— Не забудьте оставить отзыв о туре на нашем сайте, — я не могу улыбаться, но что делать то?

— Обижаешь, — ты протягиваешь конверт.

— Это что? — не высовываю руки из карманов.

— Отзыв.

Делаю шаг назад. Нет, ошибаюсь. Шаг назад делает меня той женщиной, которой я являюсь. Была. Есть. И буду. Утаскиваю конверт в карман. Грею его ладошкой.

— У меня для тебя ничего, — виновато туплю взгляд.

— Сказала она, напихав в мой рюкзак…

— Четыре минуты, — я оглашаю условия задачи, подглядывая за вокзальными часами.

На двоих четыре минуты.

— Чем хочешь заняться?

— Ну не здесь же!

Хохот. Чёрт. Зачем я напрашивалась? Теперь не попрощаться. Придётся выдирать. Сжимать зубы и вытягивать с корнем. Ещё и без наркоза.

— Три минуты, — предупреждаешь ты.

Оглядываюсь. Поезд на месте. Никуда не исчез. Увезёт тебя. Может, не увидимся до конца жизни. Может, в этом и смысл. Почему-то всегда не работает, а никогда – пожалуйста. Крайности не сбалансированы. Наши минуты заполняются тишиной.

— Две, — я выдерживаю твой взгляд, чтобы ты выдержала плацкарт – верхнюю полку. Пять тысяч километров. Меня.

— Уважаемые пассажиры, пожалуйста, пройдите в вагон! – умоляет проводница – только тебя. Перрон пустой. Южная ночь наваливается – тёмная до безобразия. Бумага мнётся в моих пальцах. Слова не находят выход – план эвакуации забракован.

— Пожалуйста! — крик проводницы как нож к горлу.

Твоё объятие случается без предупреждения.

— До встречи? – я выпускаю из себя просьбу. Обещание. Покаяние. Призыв. Приказ. Я капитулирую. Отвернись, наконец, и я зарыдаю. Сядь в вагон, и я побегу за ним, стоит ему тронуться. Чтобы как в кино. Потому что ты моё кино. Премьера. Сеанс без повтора.

— До встречи! – ты запрыгиваешь в вагон. Скользишь вдоль окон. Улыбаешься в каждое. В каждое.

Что может быть серьёзнее, чем секс один раз в год?

Тук-тук. Стук колёс. Стук сердца. Всё твоё.

мы странные дети
нас учили летать во сне
наяву обрезая крылья
ходить по воде, под которой не видно камней
и раскрашивать окна пылью
нас учили лежать и таращиться в потолок
эти трещины мы могли изучать годами
говорили: танцуя, тяни носок
а после сталкивали лбами

мы странные дети
нас учили друг с другом дружить
но в руки давали лишь гвоздь и кусок верёвки
запрещали обидчику давать сдачу, бить
приходилось молча терпеть издёвки
нас учили не жаловаться и не просить
жизнь — не сказка, это нам повторялось годами
нам обещали поддерживать и любить
а после сталкивали лбами

мы странные дети
кто-то выжил среди волков
уцелел, но так и не стал собакой
кто-то резвой птицей унёсся прочь, избежав силков
кто-то слился с фоном, утонул в клоаке
кое-кто сбежал из племени обезьян
как ему непривычно видеть теперь иное!
у меня на сердце, знаешь, тоже живёт изъян
старый шрам, саднящий и полный гноя

мы сидим задумчиво на крыльце
смотрим в небо рассеянно да считаем звёзды
кто-то курит, и огонь сигареты отражается на лице
в этой тишине будто новый мир нами всеми создан
нам кричали, конечно, что это просто другие сети
пророчили бурное море и ветер шквальный
но мы знали всегда, что мы — очень странные дети
и нам нормально

каждый имеет
право на боль
каждый имеет право
делить на ноль
каждый имеет право
на мхи и травы
на одуванчики у канавы
левое лёгкое
имеет право на правое
каждый имеет право
быть шепелявым
право смущаться
и право светиться
право проснуться птицей
и прекратиться

каждый имеет
право молчать
нельзя огорчать
его никакую часть
имеет право глаза
закрыть или завязать
имеет право не знать
имеет право казаться
право держаться за руки
и не давать руки
носить свободно
болтающиеся шнурки
любые носки
дурацкие пиджаки
каждый имеет право
придумывать языки

каждый имеет право
не придумывать ничего
не иметь своего
быть немного того
быть как звезда
или не быть никогда
каждый имеет право
на шпалы и поезда

каждый имеет право
на то о чём мечтал
и когда тяжело
слушать очень тяжёлый металл
лежать на полу
не скрывать что устал
быть драгоценным
как голубой кристалл

***

мама, где ты сейчас? мама, как ты, моя волчица?
ничему у тебя не успела я научиться,
а взяла только голос твой медный, твои ключицы,
твои волосы вместе с раннею сединой.
мне она сообщает, мама, что время мчится
незаметное, обернутое тишиной,

поднимает копытом боль. то терплю, как робот,
то кричу кликушей, то перехожу на шепот —
так приходит принятия опыт. и этот опыт
я смиренно беру по имеющейся цене.
а когда торгуюсь и убегаю в ропот,
с моей карты просто списывают вдвойне.

иногда мне так хочется голодно и безумно
по небесному с тобой созвониться зуму,
показать, какой сад тут вырастили внизу мы,
показать волчонка, какой он стал волевой.
здесь гранит своего одиночества я грызу, но
так скучаю по стае. ты слышишь оттуда вой?

после воя как после дождя — пелена растает,
я увижу, что я из крови, а не из стали,
ты мелькнешь где-то в зеркале, что-то шепнешь с листа, и
я закрою глаза, чтобы видеть, как под луной

из пустот, как из закулисья, выходит стая
и большим белым волком встает за моей спиной.

детское

Господь приходит ко мне с гитарой,
И он совсем не такой уж старый:
С ним можно в ро́блокс сыграть на пару,
Позалипать в ютуб.

Он рубит фишку, он входит в раж, и —
Господь совсем не такой уж страшный,
Не скажет: «Раз не решил домашку,
То ты мне теперь не люб!»

Господь не будет ругать за двойки
И прочить дворничать у помойки —
Господь бы сам нахватал их столько,
Что некогда по воде:

За то что люди так часто нубы,
За то что жизнь это путь сквозь трубы,
Огонь и воду. И чистить зубы
В ней нужно два раза в день.

С начала времени, в круговерти,
Ещё до воды, до земли и смерти
Бог так косячил! Ему, поверьте,
Неведомы стыд и спесь.

И он говорит, что ошибок нет, и
Приходит в мой уголок планеты,
Не сыплет в рану свои советы,
А греет простым «Я здесь».

февральское

мы с городом, устало волоча
февраль тяжелый, ждём в весну побега.
мёд, облепиха, мандарины, чай.
прогулки по стареющему снегу.

прогулки будят память. детский год.
внушают мне про боль и непогоду:
«не плачь, терпи, до свадьбы заживет». —
не зажило и век после развода.

не зажило — пока не зажила
как сердце непослушное велело.
пока не отложила зеркала,
не вчувствовалась в собственное тело,

которое не дом давно, а клеть.
которое сплошь копоть, а не мякоть.
которое молило не терпеть.
которое хотело жить — и плакать,

и злиться когда зло. и отвечать
на гниль и черствость занавесом плотным.
и прыгать от восторга. и кричать.
и босиком по травяным полотнам.

и знать, что если чувствовать — пройдёт.
а коль февраль тягучий и кромешный —
чай, облепиха, мандарины, мёд.

ну и любовь.
ну и любовь, конечно.

ни о чем не прошу тебя кроме
разрешения быть настоящей,
смыть тоску, протрезветь от комы,
обнаружить себя, состоящей
из хрустальных смешных запястий,
детских трогательных коленей,
пылко ищущей нитку счастья,
заплутавшую меж поколений

обнаружить себя южанкой
с томным говором, в смуглой коже,
непокорною каторжанкой
с родословною от вельможей,
взбунтовавшейся, радикальной
и смиренной да у иконы.
обнаружить себя спиральной,
обнаружить себя исконной

с алым ртом, головой без мыслей,
завороженной звездной крошкой,
и с такою любовью к жизни,
что аж скрипкой щемит в подвздошье.
обнаружить себя дикаркой,
злой кочевницей в междуречье,

обнаружить себя подарком —
безусловным и безупречным.