— Вон Бетельгейзе. Вон, над тем деревом, яркая. Видишь? Это альфа Ориона.
— Откуда знаешь?
— Меня дедушка учил. Я, правда, совсем немного запомнила.
— Круто.
Идут по тропке вдоль реки. Темно, земля под ногами похрустывает — подморозило — но в черной воде льда уже нет, только звезды и месяц, похожий на след от чашки.
Вот лодка лежит на берегу животом вверх, прикрытая целлофаном, припорошенная снегом, похожая на труп огромной рыбы. Не хватает только желтых лент, протянутых от дерева к дереву — и было бы место преступления из американского сериала. На лодке по слою снега аккуратно выведено: хуй.
Сашке не по себе: она впервые привезла кого-то в дедову деревню. Стащила у родителей ключи, наврала, что переночует у подруги. Потом были полупустая электричка, долгие блеклые пейзажи за грязными окнами, красные, пыльные, наглые Элины кеды, закинутые на сиденье напротив, рассыпающийся мягкообложечный Элин Керуак. Была знакомая станция, вдруг показавшаяся Сашке досадно маленькой и неприметной.
Дедов дом, его заболоченные окрестности Сашка показывает смущенно, как собственный внутренний пейзаж. Здесь детство. Здесь каждое дерево знает Сашку по имени. Страшно, что Эля скажет, мол, тут тоскливо и интернет не ловит. Но Эля молчит. Принюхивается, перепрыгивает через коряги, выдыхает в ладони пар, улыбается так, что в темноте поблескивают зубы. Спрашивает:
— А нечисть здесь водится?
— Полно. Даже проклятая школа есть.
— Как будто бывают непроклятые школы!
Эля учится плохо. Поет в группе, курит и носит майки с “Нирваной”.
Они спускаются к берегу, скользят кедами по траве. Взвизгивают, хватаются друг за друга, едва не падают в воду. Замирают у самой кромки, не расцепляя рук. Темно, только оттопыренное Элино ухо подсвечено лунным серебром, и хочется почему-то его понюхать.
Тихо.
Потом Эля отнимает руки, шарит по карманам, щелкает зажигалкой. Закуривает. Они садятся на землю плечом к плечу, вжимают шеи в огромные родительские тулупы. Так теплей. Сашка запрокидывает голову: голые осинные ветки насквозь пропускают огромное небо — как будто в космос, в вечность настежь открыто окно.
Вдыхает полную грудь звёзд. На выдохе бормочет:
— Страшно…
Хочется быть сильной и молчаливой, но человек слаб (человек социальное животное, говорит мама) и ищет принятия, впотьмах, наощупь, как Гарри Поттер очки, как деда тулуп, перед тем как выйти из душного мрака дома в холодный двор. “До ветру”, — говорил деда, когда маленькая Сашка просыпалась и тяжело поднимала от подушки голову. Сашка представляла встречу деды с ветром, свистящую приречную темноту, понимающе кивала и роняла голову прямо в недосмотренный сон.
Теперь деды нет, а река и ветер есть, унаследованы Сашкой вместе с тулупом и бессонницей. В воде что-то живет, булькает, и вроде бы нужно уточнить, что именно страшно, но страшно все — экзамены, летучие мыши, Элин внимательный взгляд, — и если назвать что-то конкретное, то слова пойдут фальшью, как ржавчиной.
Вдруг Элина ладонь скользит по Сашкиному рукаву, крепко обхватывает пальцы.
— Мне тоже страшно.
Деревня спит, и кажется, что все спит от Аляски до Мадагаскара, спит весь огромный мир из телевизора и контурных карт, не спят только Сашка с Элей — и то неведомое, что булькает в реке.