Стекло о керамику. Оглушило как выстрел. Она никогда не слышала настоящих выстрелов. Но знала, что это громко и может быть смертельно. Осколки, безжизненно-бледные, лежали на полу и скалились. Острые как кинжалы. Надо собрать, но осколки воинственно шипели “Не тронь!”. Предупреждали. Она не послушалась, подняла один, и он накинулся, укусил. Кровь полилась, безвольно, равномерно, как-то равнодушно. Она смотрела на осколки. В голове крутились слова любимого романса из детства: “Красный от крови белый шиповник”. Они с девчонками пели его, сидя на лавочке во дворе. Громко, не в такт, всей гурьбой кричали туда, в сумерки. Слова были о любви и ревности. Красиво. Если бы девочки тогда знали правду о ревности, не стали бы петь. Стали бы плакать. Когда муж ревновал, он бил по лицу. Это хуже, чем когда в живот. Прятать сложнее. Она посмотрела на руку. Кровь текла себе тихонько, не нарушая утренней тишины. В глубине квартиры раздались шаги. Все-таки разбудила. Вжалась в стену. За безрукость муж наказывал по-разному. Руки наказывал, чтобы впредь неповадно. За неубранную пепельницу — тушил о руки сигареты. За разбитую тарелку — резал осколками. А здесь целый большой парадный стакан вдребезги. Шаги приближались. Вдруг мысль: “Муж же умер. Он не может прийти”. Но шаги звучали все ближе, глухие как удары. “Он ведь умер”, — уговаривала она себя. Дверь на кухню шевельнулась. Закрыла глаза, перестала дышать. “Господи, у тебя же кровь!” — услышала сквозь темноту. ”Я уберу, я все уберу”, — затараторила, не открывая глаз. “Солнышко, тебе плохо? Посмотри на меня. Голова кружится? Ты крови боишься?” Она открыла глаза. Иван. Иван! Господи, конечно, Иван. “Давай, родная, сядь на стульчик. Дыши. Все хорошо. Сейчас заклеим ранку. Порез такой маленький, а крови так много. Удивительно. Болит?”. Она заплакала. Слезы текли себе тихонько, не нарушая утренней тишины. “Стакан белый”, — прошептала она сквозь слезы. “Тебе так стакана жалко?” — растерянно спросил Иван. “Белый. Он белый был. Один такой”, — повторяла она монотонно. Иван, перевязав ей руку, взял с полки прозрачный стакан, налил туда молока и протянул ей с улыбкой: “Вот! Был прозрачный — стал белый. На выходных съездим и купим именно белые. Сразу штук шесть. Они же бьются как семечки”. Она подняла глаза на Ивана и тихонько сказала, улыбнувшись сквозь слезы: “Семечки не бьются”.