***
мама, где ты сейчас? мама, как ты, моя волчица?
ничему у тебя не успела я научиться,
а взяла только голос твой медный, твои ключицы,
твои волосы вместе с раннею сединой.
мне она сообщает, мама, что время мчится
незаметное, обернутое тишиной,
поднимает копытом боль. то терплю, как робот,
то кричу кликушей, то перехожу на шепот —
так приходит принятия опыт. и этот опыт
я смиренно беру по имеющейся цене.
а когда торгуюсь и убегаю в ропот,
с моей карты просто списывают вдвойне.
иногда мне так хочется голодно и безумно
по небесному с тобой созвониться зуму,
показать, какой сад тут вырастили внизу мы,
показать волчонка, какой он стал волевой.
здесь гранит своего одиночества я грызу, но
так скучаю по стае. ты слышишь оттуда вой?
после воя как после дождя — пелена растает,
я увижу, что я из крови, а не из стали,
ты мелькнешь где-то в зеркале, что-то шепнешь с листа, и
я закрою глаза, чтобы видеть, как под луной
из пустот, как из закулисья, выходит стая
и большим белым волком встает за моей спиной.
детское
Господь приходит ко мне с гитарой,
И он совсем не такой уж старый:
С ним можно в ро́блокс сыграть на пару,
Позалипать в ютуб.
Он рубит фишку, он входит в раж, и —
Господь совсем не такой уж страшный,
Не скажет: «Раз не решил домашку,
То ты мне теперь не люб!»
Господь не будет ругать за двойки
И прочить дворничать у помойки —
Господь бы сам нахватал их столько,
Что некогда по воде:
За то что люди так часто нубы,
За то что жизнь это путь сквозь трубы,
Огонь и воду. И чистить зубы
В ней нужно два раза в день.
С начала времени, в круговерти,
Ещё до воды, до земли и смерти
Бог так косячил! Ему, поверьте,
Неведомы стыд и спесь.
И он говорит, что ошибок нет, и
Приходит в мой уголок планеты,
Не сыплет в рану свои советы,
А греет простым «Я здесь».
февральское
мы с городом, устало волоча
февраль тяжелый, ждём в весну побега.
мёд, облепиха, мандарины, чай.
прогулки по стареющему снегу.
прогулки будят память. детский год.
внушают мне про боль и непогоду:
«не плачь, терпи, до свадьбы заживет». —
не зажило и век после развода.
не зажило — пока не зажила
как сердце непослушное велело.
пока не отложила зеркала,
не вчувствовалась в собственное тело,
которое не дом давно, а клеть.
которое сплошь копоть, а не мякоть.
которое молило не терпеть.
которое хотело жить — и плакать,
и злиться когда зло. и отвечать
на гниль и черствость занавесом плотным.
и прыгать от восторга. и кричать.
и босиком по травяным полотнам.
и знать, что если чувствовать — пройдёт.
а коль февраль тягучий и кромешный —
чай, облепиха, мандарины, мёд.
ну и любовь.
ну и любовь, конечно.
ни о чем не прошу тебя кроме
разрешения быть настоящей,
смыть тоску, протрезветь от комы,
обнаружить себя, состоящей
из хрустальных смешных запястий,
детских трогательных коленей,
пылко ищущей нитку счастья,
заплутавшую меж поколений
обнаружить себя южанкой
с томным говором, в смуглой коже,
непокорною каторжанкой
с родословною от вельможей,
взбунтовавшейся, радикальной
и смиренной да у иконы.
обнаружить себя спиральной,
обнаружить себя исконной
с алым ртом, головой без мыслей,
завороженной звездной крошкой,
и с такою любовью к жизни,
что аж скрипкой щемит в подвздошье.
обнаружить себя дикаркой,
злой кочевницей в междуречье,
обнаружить себя подарком —
безусловным и безупречным.